ГЛАВА ШЕСТАЯ - Любовь

СТАНЧИОН ПРОВЁЛ МЕНЯ НА сцену и вынес из-за кулис кресло без подлокотников. Затем он прошел на авансцену, чтобы пообщаться с аудиторией. Я повесил плащ на спинку кресла, и свет начал гаснуть.

Я положил потёртый футляр для лютни на пол. Он казался ещё более потрёпанным, чем я сам. Когда-то он выглядел вполне опрятно, но это было много лет и много миль тому назад. Теперь же кожаные крепления затвердели и потрескались, а сам футляр износился так сильно, что в некоторых местах был не толще пергамента. На нём осталась лишь одна застёжка, искусно выполненная из серебра. Я как смог заменил остальные, так что футляр щеголял несочетающимися застёжками из яркой латуни и тусклого железа.

Но внутри футляра лежало нечто совсем иное. Внутри была причина, по которой мне приходилось так бороться, чтобы набрать денег на оплату семестра. Я неплохо сторговал цену за неё, но она всё равно стоила мне больше денег, чем я когда-либо тратил на один предмет за всю свою жизнь. Она стоила так много, что у меня даже не осталось достаточно на подходящий футляр и мне пришлось использовать старый, укрепив его лоскутами ткани.

Она была сделана из дерева цвета тёмного кофе, цвета свежей земли. Изгиб её корпуса был идеален, словно бедро женщины. В ней сочетались приглушенное эхо, и чистый звук струн, и мелодичное бренчание. Моя лютня. Моя осязаемая душа.

Я слышал, что пишут о женщинах поэты. Они складывают рифмы, и возносят им хвалу, и врут. Я видел, как матросы стоят на берегу и безмолвно вглядываются в медленно катящиеся морские волны. Я наблюдал, как глаза старых солдат с огрубевшими сердцами наполняются слезами при виде развевающегося на ветру флага их короля.

Слушайте меня: эти люди ничего не знают о любви.

Вы не найдёте её в словах поэтов или жаждущих глазах моряков. Если вы хотите узнать о любви, посмотрите на руки бродячего артиста, когда он играет музыку. Бродячий артист знает.

Я окинул взглядом медленно замирающую аудиторию. Симмон с энтузиазмом помахал мне рукой, и я в ответ улыбнулся. Теперь я видел седые волосы графа Трепе возле перил второго яруса. Он с серьёзным видом разговаривал с хорошо одетой парой, жестами указывая в мою сторону. Всё еще ходатайствовал за меня, хотя оба мы знали, что это безнадёжно.

Я достал лютню из потрёпанного футляра и начал её настраивать. В моих руках была не лучшая лютня в Эолиане. Далеко не лучшая. Гриф её слегка изгибался, но не был согнут до конца. Один колок расшатался и постоянно норовил сменить тон.

Я сыграл тихий аккорд и поднёс ухо к струнам. Подняв голову, я увидел лицо Денны, ясное, как Луна. Она оживлённо улыбнулась и помахала мне пальчиками под столом, где её кавалер не мог заметить.

Я нежно дотронулся до расшатанного колка, проводя рукой по теплому дереву лютни. Лакировка в некоторых местах ободралась или поистерлась. С ней неаккуратно обращались раньше, но от этого она не стала ни капли менее прекрасной внутри.

Так что да, у неё были изъяны, но какое это имеет значение, когда речь идёт о делах сердечных? Мы любим то, что любим. Рассудок в этом не участвует. Во многих смыслах любовь, лишённая мудрости, - это самая истинная любовь. Кто угодно может любить потому что. Это так же просто, как бросить в карман монету. Но любить, несмотря на… Знать изъяны и любить их. Это - чувство редкое, и чистое, и идеальное.

Станчион сделал широкий жест в моём направлении. Раздались непродолжительные аплодисменты, за которыми последовала наполненная вниманием тишина.

Я сыграл две ноты и почувствовал, как публика придвинулась в мою сторону. Я дотронулся до струны, чуть подстроил её и начал играть. Не прозвучало и десятка нот, как все узнали мотив.

Это был "Пустозвон"1. Мотив, который пастухи насвистывали уже десять тысяч лет. Самая простая из всех простых мелодий. Мелодия, которую мог бы сыграть любой человек, у которого есть ведро. Ведро, на самом деле, было бы излишеством. Пары сложенных рук хватило бы для хорошего исполнения. Одной руки. Да что там, пары пальцев.

Проще говоря, это была народная музыка.

Тысячи песен были сложены на мотив "Пустозвона". Песни о любви и войне. Песни смешные, трагические и страстные. Я не стал петь ни одну из них. Никаких слов. Только музыка. Только мелодия.

Я поднял глаза и увидел, как Лорд Кирпичная Челюсть наклонился к Денне, сделав пренебрежительный жест. Я улыбнулся, аккуратно извлекая мелодию из струн лютни.

Но вскоре улыбка моя стала натянутой от напряжения. На лбу выступили капельки пота. Я согнулся над лютней, сконцентрировавшись над движениями рук. Пальцы мои метались, затем танцевали, затем летали.

Игра моя была сильной, как ливень, как молот кузнеца, бьющий по металлу. Она была мягкой, как солнце на осенней пшенице, нежной, как одинокий кружащийся лист. Вскоре напряжение отразилось и на моём дыхании. Мои губы сжались в тонкую, бескровную линию.

Пробираясь через припев в середине песни, я потряс головой, чтобы откинуть волосы с глаз. Пот волной взлетел и забрызгал деревянную сцену. Я тяжело дышал, грудь моя опускалась и поднималась, как кузнечные мехи, измученно, как загнанная до пены лошадь.

Песня звенела, каждая нота её ясная и чистая. Один раз я чуть не оступился. Ритм сбился на долю секунды… Затем я как-то поправился, прорвался и смог закончить последнюю строку, играя сладкие и чистые ноты, несмотря на то, что пальцы мои превратились в одно размытое пятно.

Потом, когда очевидно стало, что ни мгновения больше я не выдержу, последний аккорд прозвенел по залу и я в изнеможении упал в кресло.

Публика взорвалась аплодисментами.

Но не вся публика. Десятки людей по всему залу вместо этого громко засмеялись, некоторые стучали кулаками по столу и топали, шумно выражая своё веселье.

Аплодисменты стихли практически мгновенно. Мужчины и женщины замерли в середине хлопка и уставились на смеющихся членов публики. Одни выглядели разозлёнными, другие - озадаченными. Многие просто были оскорблены за меня, и возмущенное бормотание побежало по залу.

Прежде чем успело начаться сколько-нибудь серьёзное обсуждение, я сыграл одну высокую ноту и поднял руку, возвращая к себе внимание аудитории. Я ещё не закончил. Даже не дошёл до середины.

Я подвинулся в кресле и расправил плечи. Я провёл пальцами по струнам, дотронулся до расшатанного колка и без усилий начал играть вторую песню.

Это была одна из песен Иллиена2: "Tintatatornin". Сомневаюсь, что вы когда-нибудь о ней слышали. Она совершенно не похожа на другие работы Иллиена. Во-первых, в ней нет слов. Во-вторых, хотя она довольно красивая, она совсем не такая запоминающаяся или трогательная, как многие более известные его песни.

И самое главное, её мучительно сложно играть. Мой отец называл её "лучшей песней, когда-либо сочинённой для пятнадцати пальцев". Он заставлял меня играть её, когда я слишком много мнил о себе и ему казалось, что меня не помешает поставить на место. Нужно ли говорить, что практиковался в её исполнении я с завидной частотой, иногда по нескольку раз на день.

Итак, я исполнял "Tintatatornin". Я отклонился назад в кресле и положил ногу на ногу, слегка расслабившись. Мои руки лениво двигались по струнам. После первого припева я коротко вздохнул, как мальчишка, вынужденный оставаться запертым в четырёх стенах в солнечный день. Мой скучающий взгляд начал бесцельно блуждать по залу.

Продолжая играть, я поерзал в кресле, безуспешно пытаясь найти удобное положение. Я нахмурился, поднялся на ноги и посмотрел на кресло, как будто оно было виновато. Затем я уселся обратно, изогнувшись и всем своим видом показывая, как мне неудобно.

На протяжении всего этого десять тысяч нот "Tintatatornin" танцевали и прыгали. Между парой аккордов я лениво почесал себя за ухом.

Я так вжился в своё маленькое представление, что на самом деле почувствовал желание зевнуть. Я основательно зевнул, так широко и так надолго раскрыв рот, что зрители в первом ряду могли посчитать мои зубы. Я потряс головой, словно пытаясь избавиться от сонливости, и вытер рукавом влажные глаза.

А в течение всего этого времени "Tintatatornin" вприпрыжку бежала по воздуху. Сводящая с ума гармония и контрапункт сплетались в одно целое и вновь расходились. Вся мелодия - безукоризненная, и сладкая, и простая, как дыхание. Когда наступил конец, сводящий вместе дюжину запутанных нитей песни, я не стал никак его приукрашивать. Я просто остановился и немного потёр глаза. Никакого крещендо. Никаких поклонов. Ничего. Я отвлеченно похрустел костяшками пальцев и наклонился вперёд, чтобы убрать лютню в футляр.

На этот раз смех раздался первым. Те же люди, что и прежде, кричали и стучали кулаками по столам вдвое громче, чем в прошлый раз. Мои люди. Музыканты. Я позволил скучающему выражению сойти с лица и со знающим видом хитро им улыбнулся.

Через пару мгновений последовали аплодисменты, но хлопки были редкими и озадаченными. Еще не зажгли свет, как по всему залу начались сотни обсуждений вполголоса.

Смеющаяся Мари поспешила ко мне, когда я спускался вниз по ступенькам. Она пожала мне руку и похлопала меня по плечу. Она была первой из многих, но все они были музыкантами. Прежде чем меня смогли утянуть в сторону, Мари взяла меня под руку и отвела назад к нашему столику.

- Господи, парень, - воскликнул Мане, - да ты здесь как маленький король.

- Да это меньше половины внимания, чем он обычно получает, - сказал Вилем. - Как правило, они всё ещё аплодируют, пока он идёт обратно до стола. Юные леди стреляют глазками и выстилают ему дорогу цветами.

Сим с интересом посмотрел по сторонам.

- Реакция и правда несколько… - он запнулся в поисках подходящего слова, - смешанная. Почему?

- Потому что наш юный шестиструнщик так остёр, что едва ли может сам не порезаться, - заявил Станчион, подходя к нашему столику.

- Значит, вы тоже заметили? - сухо осведомился Мане.

- Замолчите, - отмахнулась от них Мари. - Это было гениально!

Станчион вздохнул и покачал головой.

- Я, например, - объявил Вилем, - хотел бы узнать, о чем речь.

- Наш Квоут сыграл самую простую песню на свете и выглядел при этом так, словно прядёт золото из льна, - начала объяснять Мари, - а затем взял настоящую мелодию - по пальцам можно пересчитать здесь всех, кто смог бы её исполнить - и заставил её выглядеть такой простой, что можно подумать, любой ребёнок может её повторить на жестяном свистке.

- Я не отрицаю, что сделано это очень умно, - сказал Станчион. - Проблема в том, как он это представил. Все, кто аплодировал стоя после первой песни, чувствуют себя полными идиотами. Как будто с ними играли, как с куклами.

- С ними действительно играли, - заметила Мари. - Артист манипулирует аудиторией. В этом смысл шутки.

- Людям не нравится, когда с ними так обращаются, - ответил Станчион. - Более того, они на это обижаются. Кому придется по душе, что с ним играют такие шутки.

- Строго говоря, - с озорной улыбкой вмешался Симмон, - он сыграл шутку на лютне.

Все повернулись и посмотрели на него, и его улыбка несколько поуменьшилась.

- Понимаете? Он действительно сыграл шутку. На лютне, - он уставился на стол, и улыбка его совсем пропала, а лицо залилось красным от смущения. - Простите.

Мари легко рассмеялась.

Подал голос Мане.

- То есть на самом деле это конфликт двух аудиторий, - медленно проговорил он. - Здесь есть те, кто знают о музыке достаточно, чтобы понять шутку, и те, кому эту шутку нужно объяснять.

Мари триумфально указала на Мане.

- Вот именно, - сказала она Станчиону. - Если человек приходит сюда и не знает о музыке достаточно, чтобы самостоятельно понять шутку, он заслуживает того, чтобы его слегка потрепали по носу.

- Да, только большинство этих людей - джентри, - ответил Станчион. - А у нашего умника до сих пор нет покровителя.

- Как это? - удивилась Мари. - Трепе начал говорить о тебе уже несколько месяцев назад. Почему тебя до сих пор никто не сцапал?

- Амброз Джакис, - объяснил я.

По лицу её было видно, что это имя ей ни о чем не говорит.

- Он - музыкант?

- Сын барона, - сказал Вилем.

Она непонимающе нахмурилась.

- Как он может помешать появлению у тебя покровителя?

- Много свободного времени и вдвое больше денег, чем у Бога, - сухо объяснил я.

- Его отец - один из самых влиятельных людей в Винтасе, - добавил Мане и затем повернулся к Симмону. - Какой он, шестнадцатый в очереди на трон?

- Тринадцатый, - угрюмо сказал Симмон. - Вся семья Сёртен пропала без вести в море два месяца назад. Амброз не умолкает о том, что его отец в едва ли дюжине шагов от того, чтобы стать королём.

Мане снова повернулся к Мари.

- Суть в том, что слово именно этого баронского сына имеет вес в обществе, и он не боится это использовать.

- Если уж быть совсем честным, - заметил Станчион, - надо сказать, что юный Квоут - не самый толковый светский лев в Общих Землях. - Он прочистил горло. - О чем свидетельствует его сегодняшнее выступление.

- Терпеть не могу, когда меня называют юный Квоут, - отвернувшись в сторону, сказал я Симу. Тот сочувственно на меня посмотрел.

- Я всё равно считаю, что выступление было превосходное, - заявила Мари, повернувшись к Станчиону и твёрдо встав на ноги. - Это лучшее выступление за весь месяц, и ты это знаешь.

Я положил руку на запястье Мари.

- Он прав, - сказал я. - Это было глупо. - Я с сомнением пожал плечами. - Ну, по крайней мере, это было бы глупо, если бы я хоть немного надеялся еще найти покровителя. - Я посмотрел в глаза Станчиону. - Но я не надеюсь. Мы оба знаем, что эту дверь Амброз для меня закрыл.

- Двери не остаются закрытыми навсегда, - ответил Станчион.

Я пожал плечами.

- Ну а как насчёт этого? Я предпочитаю исполнять песни, которые радуют моих друзей, нежели угождать вкусам людей, которым я не нравлюсь, потому что им кто-то что-то про меня сказал.

Станчион вдохнул и резко выдохнул.

- Разумно, - сказал он, слегка улыбаясь.

Последовало временное затишье, во время которого Мане многозначительно прочистил горло и быстро оглядел всех за столом.

Я понял намёк и представил всех друг другу.

- Станчион, ты уже знаешь Вила и Сима, моих однокурсников. Это Мане, студент и иногда мой учитель в Университете. Все, знакомьтесь, Станчион: ведущий, владелец и мастер сцены Эолиана.

- Приятно познакомиться, - сказал Станчион, вежливо кивнув, прежде чем оглядеть зал. - Кстати, о ведении, пора бы мне вернуться к своим обязанностям. - Он похлопал меня по спине, поворачиваясь, чтобы уйти. - Я посмотрю, может удастся потушить пару пожаров, пока работаю.

Я благодарно улыбнулся и сделал витиеватый жест.

- Знакомьтесь, Мари. Как вы уже имели удовольствие услышать, лучшая скрипачка в Эолиане. Как вы сами же видите, самая красивая женщина в радиусе тысячи миль. Как вы сами догадываетесь, мудрейшая из…

Весело улыбнувшись, она отмахнулась от меня.

- Если бы я была мудра хотя бы наполовину так же, как высока, я бы за тебя не вступалась, - сказала она. - Бедный Трепе, неужели он действительно всё это время за тебя всех агитировал?

Я кивнул.

- Я говорил ему, что это безнадёжно.

- Конечно, безнадёжно, если ты так и будешь постоянно утирать людям нос, - ответила она. - Клянусь, никогда я не встречала человека с таким отсутствием умения вести себя в обществе. Если бы ты не был так очарователен от природы, тебя бы уже зарезали.

- Это всё твои предположения, - пробурчал я.

Мари повернулась к моим друзьям, сидящим за столом.

- Приятно было с Вами познакомиться.

Вил кивнул, Сим улыбнулся. Мане же плавно поднялся на ноги и протянул руку. Мари подала свою в ответ, и Мане тепло зажал её ладонь между своими.

- Мари, - сказал он. - Вы меня заинтриговали. Есть ли у меня шанс предложить Вам выпить и насладиться разговором с Вами позже вечером?

Я был так поражён, что не мог ничего сделать, кроме как уставиться на них. Стоя рядом, эти двое смотрелись как плохо подобранные книгодержатели3. Мари была выше Мане дюймов на шесть4, а из-за сапог её и без того длинные ноги казались ещё длиннее.

С другой стороны, Мане выглядел как всегда, седеющий и растрёпанный, да еще и старше Мари как минимум лет на десять.

Мари моргнула и чуть наклонила голову, как бы раздумывая.

- Я сейчас здесь с друзьями, - сказала она. - Может быть, будет уже поздно, когда мы разойдёмся.

- Для меня время не имеет значения, - легко ответил Мане. - Я готов немного не выспаться, если придётся. Я не могу вспомнить, когда в последний раз наслаждался обществом женщины, высказывающей своё мнение уверенно и без сомнений. Таких, как вы, сейчас маловато.

Мари ещё раз оглядела его.

Мане встретился с ней взглядом и улыбнулся так очаровательно и уверенно, что этой улыбке было самое место на сцене.

- Я не хочу отнимать вас у ваших друзей, - сказал он, - но вы - первая скрипачка за десять лет, под музыку которой мне захотелось танцевать. По-моему, немного выпивки - самое малое, чем я могу Вас отблагодарить.

Мари немного косо улыбнулась в ответ, хотя явно с удовлетворением.

- Я сейчас буду на втором ярусе, - указав в сторону лестницы, сообщила она. - Но я должна освободиться, скажем, часа через два…

- Вы невероятно добры, - проговорил он. - Мне прийти и найти вас?

- Пожалуй, - согласилась она. Затем задумчиво посмотрела на него, поворачиваясь, чтобы уйти.

Мане снова уселся на свое место и сделал глоток из кружки.

На лице Симмона была написано изумление, которое чувствовали мы все.

- Какого черта сейчас произошло? - потребовал он.

Мане тихо усмехнулся в бороду и отклонился на спинку стула, прижимая к груди кружку.

- Это, - самодовольно сказал он, - ещё одна вещь, которую я понимаю, а вы, щенята, нет. Берите на заметку, учитесь.


Когда люди, принадлежащие к знати, хотят выразить свою высокую оценку музыканту, они дают ему деньги. Когда я только начинал выступать в Эолиане, я получил несколько таких подарков, и некоторое время их было достаточно, чтобы покрывать мои расходы на оплату семестра и сводить концы с концами, пусть и едва-едва. Но Амброз упорно продолжал свою кампанию против меня, и уже несколько месяцев я не получал никаких подобных знаков внимания.

Музыканты беднее джентри, но им тоже может прийтись по душе выступление. Поэтому, когда им нравится выступление, они покупают музыканту выпивку. В этом заключалась настоящая причина моего похода в Эолиан тем вечером.

Мане отошёл к барной стойке за мокрой тряпкой, чтобы протереть стол и сыграть ещё партию в уголки.Прежде чем он вернулся, молодой кельдский дудочник подошёл к нашему столу и поинтересовался, не возражаем ли мы, чтобы он купил нам по кружке выпивки.

Как выяснилось, мы не возражали. Он подозвал ближайшую официантку, и каждый из нас заказал, что хотел, и пиво для Мане впридачу.

Мы пили, играли в карты и слушали музыку. Нам с Мане не везло с картами, и мы проиграли три сдачи подряд. Это слегка подпортило мне настроение, хотя совсем не так сильно, как закравшееся в душу подозрение, что слова Станчиона были правдой.

Богатый покровитель решил бы многие мои проблемы. Даже бедный покровитель позволил бы мне дышать спокойно в финансовом отношении. Самое меньшее, у меня был бы человек, у которого, когда прижмёт, можно занять деньги вместо того, чтобы связываться с опасными людьми.

Пока голова моя была занята этими мыслями, я сделал неверный ход и мы проиграли ещё одну сдачу, что в сумме давало четыре поражения подряд, за которые взимался штраф.

Мане раздражённо посмотрел на меня, собирая свои карты.

Допустим, у тебя на руках три пики, и пять пик уже сброшены. - Он поднял вторую руку, растопырив пальцы. - Сколько всего это даёт пик в сумме? - Он отклонился назад на стуле и скрестил руки на груди. - Не торопись, подумай.

- Он всё никак не отойдёт от того, что Мари захотела с тобой выпить, - сухо сказал Вилем. - Все мы ещё не очухались.

- Говорите за себя, - оживлённо вмешался Симмон. - Я знал, что в тебе это есть.

Наш разговор был прерван появлением Лили, одной из постоянных официанток Эолиана.

- Чем занимаетесь? - игриво спросила она. - Кто-то организует симпатичную вечеринку?

- Лили, - обратился к ней Симмон, - если бы я предложил тебе выпить со мной, ты бы рассмотрела моё предложение?

- Рассмотрела бы, - легко согласилась она. - Но рассматривала бы недолго, - она положила руку ему на плечо. - Вам сегодня везёт, господа. Пожелавший остаться неназванным поклонник хорошей музыки заказал для вашего столика выпивку.

- Мне скаттен5, - попросил Вил.

- Медовухи, - ухмыльнулся Симмон.

- А я буду саунтен6, - сказал я.

Мане поднял бровь.

- Саунтен, да? - переспросил он, бросив на меня взгляд. - Мне тоже один, пожалуйста, - он со знанием дела посмотрел на официантку и кивнул в мою сторону. - За его счёт, конечно.

- Серьёзно? - спросила Лили, затем пожала плечами. - Сейчас всё принесу.

- Теперь, когда ты произвёл умопомрачительные впечатление на всех, кого мог, мы можем немножко повеселиться, а? - спросил Симмон. - Что-нибудь про осла…?

- В последний раз тебе говорю, нет, - ответил я. - Я больше не буду связываться с Амброзом. Нет никакого смысла ещё сильнее настраивать его против меня.

- Ты сломал ему руку, - заметил Вил. - Я думаю, что сильнее настроить его против тебя уже не получится.

- Он сломал мою лютню, - сказал я. - Мы квиты. Так что, как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон.

- Ну конечно, - отозвался Сим. - Ты сбросил фунт7 протухшего масла ему в дымоход. Ты ослабил подпругу у него на седле…

- Обгорелые руки Господни, замолчи! - воскликнул я, огладываясь по сторонам. - С тех пор прошёл почти месяц, и об этом никто не знает, кроме вас двоих. И теперь еще Мане. И всех, кто тебя слышал.

Сим залился краской от смущения, и разговор ненадолго затих, пока Лили не вернулась с нашими напитками. Скаттен Вила по традиции подавался в каменной кружке. Медовуха Сима золотилась в высоком стакане. Мане и я получили по деревянной кружке. Мане улыбнулся.

- Я и не припомню, когда в последний раз заказывал саунтен, - задумчиво произнёс он. - Кажется, я себе его никогда и не заказывал раньше.

- Ты - второй человек кроме Квоута из всех, кого я знаю, который это пьёт, - сказал Сим. - А Квоут выпивает один за другим, за милую душу. По три-четыре за вечер.

Мане поднял густую бровь, взглянув на меня.

- Они не знают?

Я покачал головой, отпивая из своей кружки, не зная, веселиться мне или смущаться.

Мане пододвинул свою кружку к Симмону, который взял её и сделал глоток. Нахмурился и сделал еще один.

- Вода?

Мане кивнул.

- Это старый трюк проституток. Ты заводишь с ней разговор в баре борделя и хочешь показать, что ты - не такой как все. Ты - мужчина утончённый. Поэтому ты предлагаешь ей выпить.

Он потянулся через стол и забрал у Сима свою кружку.

- Но она на работе. Она не хочет выпивать. Ей бы лучше получить свои деньги. Так что она заказывает саунтен, или певерет, или что-нибудь ещё. Ты платишь деньги, бармен наливает ей воды, а под конец вечера она делит деньги с заведением. Если девчонка - хороший слушатель, то за барной стойкой она может заработать столько же, сколько в постели.

Я включился в разговор.

- На самом деле мы разбиваем сумму натрое. Треть заведению, треть бармену и треть мне.

- Значит, тебя обсчитывают8, - откровенно сказал Мане. - Бармен должен получать свою долю от заведения.

- Я никогда не видел, чтобы ты заказывал саунтен у Анкера, - заметил Сим.

- Это наверняка грейсдельская медовуха, - предположил Вил. - Ты её заказываешь постоянно.

- Но я сам заказывал грейсдельскую, - возразил Сим. - Она на вкус похожа на сладкий рассол с мочой9. К тому же… - Сим замолчал.

- Она была дороже, чем по-твоему должна была быть? - с ухмылкой спросил Мане. - Мало смысла идти на подобные ухищрения ради стоимости маленькой кружки пива, правда?

- У Анкера знают, что я имею в виду, когда заказываю грейсдельскую, - объяснил я. - Если бы я заказывал что-то несуществующее, меня слишком просто было бы подловить.

- А ты откуда про это знаешь? - спросил у Мане Сим.

Мане хихикнул.

- Для такой старой собаки, как я, уже нет новых фокусов10, - ответил он.

Свет начал гаснуть, и мы повернулись к сцене.


C этого момента вечер потянулся непримечательно. Мане нас покинул, и, оставшись втроем, Сим, Вил и я прикладывали все усилия, чтобы на столе у нас не наблюдалось пустующих бокалов, а радостные музыканты снова и снова покупали нам выпивку. Неприлично много выпивки, на самом деле. Гораздо больше, чем я смел надеяться.

В основном я пил саунтен, поскольку главное, зачем я пришёл в Эолиан тем вечером, было заработать денег на оплату учёбы. Теперь осведомлённые о фокусе Вил и Сим тоже несколько раз заказали его. За это я был им вдвойне благодарен, потому что в противном случае мне пришлось бы везти их домой в тележке.

Наконец мы насытились музыкой, сплетнями и, в случае Сима, безрезультатным флиртом с официантками.

Прежде, чем уйти, я осторожно подошёл обменяться парой слов с барменом, упомянув в разговоре разницу между третью и половиной. В итоге переговоров, я получил на руки талант и шесть джотов. Сумма эта большей частью складывалась из стоимости напитков, заказанных для меня коллегами-музыкантами.

Я положил монеты в кошелёк: ровно три таланта.

Ещё в результате переговоров я разжился двумя тёмно-коричневыми бутылками.

- Это что такое? - поинтересовался Сим, когда я начал запихивать бутылки в футляр лютни.

- Бредонское пиво, - я сдвинул тряпки так, чтобы бутылки не тёрлись об лютню.

- Бредонское, - пренебрежительно заявил Вил, - больше похоже на хлеб, чем на пиво11.

Сим с выражением презрения на лице согласно кивнул.

- Не люблю, когда приходится жевать выпивку.

- Оно не такое уж плохое, - в защиту напитка сказал я, - В малых королевствах его пьют беременные женщины. Арвил упоминал об этом в одной из лекций. Его варят из цветочной пыльцы, и рыбьего масла, и вишнёвых косточек. В нём содержатся различные питательные вещества и микроэлементы.

- Квоут, мы тебя не осуждаем, - Вилем c обеспокоенным выражением лица положил руку мне на плечо. - Для нас с Симом не имеет значения, что ты - беременная илльская женщина.

Сим фыркнул, а затем рассмеялся над своим фырканьем.

Мы втроем медленно шли назад в Университет, пересекая высокую арку Каменного Моста. Поскольку услышать нас было некому, я исполнил для Сима песню "Осёл, осёл".

Вил и Сим, спотыкаясь, осторожно направились в свои комнаты в Мьюс12. Но я еще не хотел спать и продолжил бродить по пустым улицам Университета, вдыхая прохладный ночной воздух.

Я гуляющим шагом проходил мимо аптек, стеклодувных и переплётных мастерских. Я срезал угол, ступая по аккуратно подстриженной лужайке и вдыхая тонкий, пыльный запах осенних листьев и лежащей под ними зелёной травы. Окна почти всех таверн и баров были тёмными, но в борделях горел свет.

Серый цвет камня Зала Мастеров при лунном свете казался серебристым. Внутри горел один тусклый огонёк, который подсвечивал витраж, изображавший Теккама в классической позе: стоящего с босыми ногами у входа в пещеру и обращающегося с речью к толпе юных учеников.

Я миновал Тигель13 с его бесчисленными трубами, тёмными и совсем бездымными на фоне залитого лунным светом неба. Даже ночью здесь пахло аммиаком и сожжёнными цветами, кислотами и спиртом: тысячей смешанных запахов, за века впитавшихся в камни здания.

Последними на моём пути были Архивы. Пятиэтажное здание без единого окна напомнило мне огромный путеводный камень. Массивные двери были закрыты, но я видел просачивающийся в щели красноватый свет симпатических ламп. На время допускных экзаменов Мастер Лоррен оставлял Архивы открытыми на ночь, чтобы все члены Арканума могли учиться сколько душе угодно. Все, кроме одного, разумеется.

Я вернулся к Анкеру и увидел, что в таверне темно и тихо. У меня был ключ к задней двери, но вместо того, чтобы спотыкаться в темноте, я направился в соседнюю аллею. Правая нога на бочку с дождевой водой, левая - на подоконник, левой рукой за железный водосток. Я тихо добрался до своего окна на третьем этаже, открыл задвижку с помощью кусочка проволоки и влез в комнату.

Было темно, хоть глаз выколи, и я слишком устал, чтобы спускаться вниз и брать огонь из камина. Так что я дотронулся до фитиля лампы возле кровати, слегка запачкав пальцы маслом. Затем я прошептал связывание и почувствовал, как рука моя холодеет, теряя теплоту. Сперва ничего не произошло, и я нахмурился, пытаясь преодолеть туман в сознании, вызванный алкоголем. Холод пробрался глубже в руку, заставляя меня дрожать, но фитиль наконец-то загорелся.

Теперь мне было холодно, так что я закрыл окно и оглядел свою комнатушку со скошенным потолком и узкой кроватью. К своему удивлению, я осознал, что во всем мире не было другого места, где бы я предпочёл находиться сейчас14. Я почти что чувствовал, что я был дома.

Возможно, вам это не покажется странным, но для меня это было очень необычно. Я вырос среди Эдема Ра, и дом для меня никогда не ассоциировался с конкретным местом. Домом для меня были несколько телег да песни вокруг костра в лагере. Когда убили мою труппу, я потерял больше, чем семью и друзей детства. Тогда весь мой мир словно сожгли до основания.

Теперь, после года в Университете, я начинал чувствовать, что здесь моё место. Очень странное чувство, эта привязанность к месту. В некотором смысле оно было успокаивающим, но Ра внутри меня был беспокоен и бунтовал при мысли о том, чтобы пустить корни, как растение.

Засыпая, я размышлял, что обо мне подумал бы отец.

Предыдущая глава | Оглавление | Следующая глава